Читать книгу “Оракул мертвых” онлайн

Валерио Массимо Манфреди
«Оракул мертвых»

Кристосу и Александре Митропулос

И он, увидев предел столь великих страданий, во второй раз спустится в неумолимый Аид, не прожив ни единого спокойного дня.
Ликофрон

Я называюсь Никто; мне такое название дали
Мать и отец, и товарищи все так меня величают.
Гомер. Одиссея. Песнь девятая


Глава 1

Эфира, северо-запад Греции
16 ноября 1973 года, 20.00

Внезапно затрепетали кроны деревьев, сухие листья дубов и платанов задрожали, но то был не ветер, и далекое море оставалось холодным и неподвижным, словно сланцевая плита.
Старому ученому показалось, будто все вдруг умолкло: щебетание птиц и лай собак, и даже голос реки, как будто вода омывала берега и камни на дне, не касаясь их, словно землю охватил темный внезапный ужас.
Он провел рукой по седым волосам, тонким как шелк, дотронулся до лба и стал искать в своей душе мужества, чтобы после тридцати лет упорных, неустанных исследований увидеть осуществление своей цели.
Никто не разделит с ним это мгновение. Его работники, пьянчуга Йорго и задира Стратис, положив на место инструменты, уже шли прочь, засунув руки в карманы и подняв воротники, и шорох их шагов по гравию дороги был единственным звуком в вечерней тишине.
Он почувствовал, как его охватила тревога.
— Ари! — закричал он. — Ари, ты все еще здесь?
Сторож ответил:
— Да, профессор, я здесь.
Но то была лишь минутная слабость.
— Ари, я решил еще немного задержаться. Ты можешь возвращаться в деревню. Пора ужинать, ты, должно быть, голоден.
Сторож посмотрел на него с участием и как бы желая защитить:
— Может, и вы поедете, профессор? Вам тоже нужно поесть чего-нибудь и отдохнуть. Начинает холодать, если останетесь, того и гляди заболеете.
— Нет, Ари, ступай, а я… я останусь еще ненадолго.
Сторож нехотя пошел прочь, сел в машину департамента и поехал по улице, ведущей в деревню. Профессор Арватис еще некоторое время следил взглядом за светом фар, скользившим по склонам холмов, а потом вошел в небольших размеров флигель, решительно снял со стены лопату, зажег газовую лампу и отправился к входу в древнее здание Некромантиона, оракула мертвых.
Пройдя по длинному центральному коридору, он добрался до лестницы, увидевшей свет дня благодаря работам прошлой недели, и спустился вниз, под галерею жертвоприношений, в помещение, пока еще по большей части заполненное строительным мусором, оставшимся после раскопок. Он оглянулся, осматривая тесное пространство, окружавшее его, потом сделал несколько шагов по направлению к западной стене и остановился, после чего стал энергично ощупывать краем лопаты слой земли, покрывавший пол, до тех пор, пока острие инструмента не уперлось в твердую поверхность. Он сдвинул в сторону землю, открывая каменную плиту, на которой было высечено изображение змеи, холодного создания, символа потустороннего мира.
Он вынул из кармана куртки мастерок и расчистил пространство вокруг плиты, освобождая ее. Воткнув край лопаты в выемку, он воспользовался ею как рычагом и приподнял плиту на несколько сантиметров. После чего откинул ее назад. Снизу на него пахнуло плесенью и влажной землей.
Его взору предстало черное отверстие, холодное и мрачное помещение, никогда и никем прежде не исследованное: то был адитон, комната тайного оракула, место, откуда лишь немногие посвященные могли вызывать бледные тени ушедших навсегда.
Он опустил лампу вниз, освещая новые ступени, и ощутил, как душа его трепещет, словно пламя свечи, вот-вот готовой угаснуть.

Скоро пришли мы к глубокотекущим водам Океана;
Там киммериян печальная область, покрытая вечно
Влажным туманом и мглой облаков; никогда не являет
Оку людей там лица лучезарного Гелиос, землю ль
Он покидает, всходя на звездами обильное небо,
С неба ль, звездами обильного, сходит, к земле обращаясь;
Ночь безотрадная там искони окружает живущих.

Он словно молитву произнес стихи Гомера, слова о путешествии Одиссея в царство теней, о его сошествии в Аид. Добравшись до пола второй подземной комнаты, он поднял лампу, чтобы осветить стены. На лбу появились морщины и выступил пот, свет плясал вокруг, ибо руки его тряслись: взору его предстали сцены древнего и ужасного ритуала — жертвоприношение черного барана, его кровь, стекавшая из горла в яму. Он стал рассматривать полустертые фигуры, размытые влагой, а потом неверными шагами обошел все помещение кругом и увидел, что на стенах высечены имена. Некоторые из них принадлежали великим людям прошлого, но многие невозможно было понять, ибо письмена не поддавались расшифровке. Он закончил осмотр, и лампа снова осветила сцену жертвоприношения. С его губ сорвались новые слова:

…я меч обнажил медноострый и, им ископавши
Яму глубокую, в локоть один шириной и длиною,
Три совершил возлияния мертвым, мной призванным вместе:
Первое смесью медвяной, второе вином благовонным,
Третье водой и, мукою ячменной все пересыпав,
Дал обещанье безжизненно веющим теням усопших.

Профессор отправился на середину комнаты, встал на колени и принялся копать. От холодной земли коченели пальцы. Он на короткое время прервался, сунув их под мышки. Пар от дыхания садился на стекла очков, и ему пришлось снять их и протереть. Потом снова начал копать и через какое-то время прикоснулся к гладкой поверхности, холодной, словно кусок льда. Он отдернул руки, как будто его укусила змея, притаившаяся в грязи. Тогда профессор поднял взгляд на стену, находившуюся прямо перед ним, и ему показалось, будто она движется. Он сделал глубокий вдох. Он устал и проголодался — несомненно, ему это привиделось.
Опустив руки в грязь, он снова почувствовал под ней идеально гладкую поверхность. Профессор стал ощупывать ее со всех сторон, очистил ее, насколько смог, и поднес лампу поближе: сквозь налипшую землю бледным светом блеснуло золото.
Он с новыми силами принялся копать, и вскоре на свет появилось горлышко сосуда — кратер невероятной красоты, удивительной работы, вкопанный в землю ровно посредине зала.
Руки профессора двигались быстро и решительно, тонкие длинные пальцы лихорадочно перемещались, и чудесный предмет поднимался из-под земли, словно его оживила какая-то невидимая энергия. То был очень древний сосуд, со всех сторон изукрашенный параллельными полосами, а посредине находился большой медальон с рельефной сценой, выполненной в том же стиле.
Старик почувствовал, как глаза его наполнились слезами: так это и есть сокровище, которое он искал всю свою жизнь? Это и есть ось и пуп земли, ступица вечного колеса, центр видимого и неизведанного, сосуд света и мрака, кровь и злато, чистота и разложение?
Он поставил лампу на пол и трясущимися руками поднес к своему лицу большой блестящий сосуд. В глазах его взметнулось огромное изумление: в центральном квадрате он увидел фигуру человека с мечом, идущего куда-то. В руке тот сжимал лопату с длинной рукоятью… или весло… Перед ним другой человек в одежде путника поднимал правую руку, словно собирался вопрошать первого о чем-то. В центре квадрата располагался алтарь, а возле него — бык, баран и вепрь.
Господи Всевышний, да здесь же изображено пророчество Тиресия, возвещавшее последнее путешествие Одиссея… путешествие, никем не описанное, вовеки не рассказанное — путешествие на континент, одиссея по грязи и пыли к затерянному месту, слишком удаленному от моря, месту, где неизвестна была ни соль, ни корабли, месту, где не знали, что такое весло, а потому не могли отличить его от лопаты для веяния зерна.
Он повертел сосуд в руках и увидел иные сцены, словно живые, освещенные блеском лампы, плясавшим на поверхности, — этапы жестокого и кровавого приключения, фатального пути… слишком далеко от моря, чтобы вернуться к морю… и умереть.
Периклис Арватис прижал сосуд к груди и поднял глаза, чтобы осмотреть северную стену адитона.
Она была открыта.
Сбитый с толку и ошеломленный, он стоял напротив узкого прохода, абсурдной, невозможной щели в цельном камне. Он предположил, что она всегда находилась там, а он всего лишь не разглядел ее в неверном свете лампы, но в душе испытывал неумолимую уверенность в том, что именно он каким-то образом открыл темное, таящее в себе угрозу отверстие. Он сделал несколько шагов вперед и встал на колени, потом поднял с пола камень, не выпуская из рук сосуда, и кинул его в отверстие. Тьма поглотила камень. Он растворился в ней бесшумно — профессор так и не дождался звука его падения.
Так, значит, пропасть бесконечна?
Он еще немного приблизился к проходу, пытаясь покончить с этим зловещим призраком, и прокричал что было силы:
— Нет!
Но голос его не зазвучал, а умер внутри, отнимая у старика жизненные силы. Он почувствовал, как у него подгибаются ноги, ощутил бесконечный леденящий холод, непобедимую тяжесть. Отверстие, как черная дыра, поглощало какую угодно энергию.
Но разве он мог отступить? Какой смысл тогда в его жизни? Разве он не потратил столько лет на доказательство гипотезы, над которой столько раз смеялись? В конце концов, он ведь еще не покинул реальный мир, хоть и чувствует, как с каждым мгновением его все больше и больше наполняет новое, таинственное знание, неведомая уверенность. Он пойдет вперед, в одной руке, вытянутой перед собой, держа лампу, а второй прижимая к груди свое сокровище. Ему нужно преодолеть лишь глубокую тишину и плотный мрак.
Он двинулся вперед, думая обнаружить в конце пути перед собой стену, но ошибся. Его худая рука протянулась в ничто, свет лампы в одно мгновение превратился всего лишь в точку, и в тот самый момент он обрел уверенность в том, что долгими годами лишь предвосхищал, и почувствовал, как кровь покидает его вены.
Он в ужасе сделал шаг назад и, стеная, попытался отыскать выход в галерею, приведшую его к порогу бездны. Так он добрался до начала лестницы. Сосуд стал невыносимо тяжелым, но профессор не желал выпускать его из рук, он скорее готов был умереть, прижимая свое сокровище к груди. Пусть его найдут в таком положении, и он обретет в смерти свою единственную, последнюю славу. Лампа постепенно светила все ярче, по мере того как он удалялся от ужасного места, но сердце в груди его билось все слабее и медленнее.
Профессор сделал еще несколько спотыкающихся шагов назад, и стена, находившаяся перед ним, растаяла в свете лампы. Задыхаясь, он дотащился до верхней комнаты. С огромным трудом он закрыл вход, снова поставив камень на место. Старик опять присыпал его землей, а потом взял с пола сосуд и добрался вместе с ним до домика.
Теперь он не мог больше смотреть на драгоценный предмет. Лихорадочно обернув его покрывалом, он взял лист бумаги, перо и из последних сил начал писать. Закончив свою работу, он положил письмо в конверт, написал на нем адрес, запечатал. Он чувствовал приближение смерти.

* * *

Ари медленно потягивал турецкий кофе и курил, стряхивая пепел на объедки ужина, все еще лежавшие перед ним на тарелке. Сделав глоток, он всякий раз бросал взгляд на улицу. Последние посетители покидали заведение, хозяин наводил порядок.
Время от времени он подходил к окну и говорил:
— Быть может, этой ночью будет дождь.
Переворачивая стулья, он ставил их на столы и возил тряпкой по полу. Зазвонил телефон, хозяин, отставив швабру в сторону, пошел отвечать.