Читать книгу “Витязь на распутье” онлайн


Игнатий недовольно засопел:
– На кой ляд мне подьячий? Али не доверяешь мне?
– Не доверял бы, так с собой не звал, – отрезал я. – А взять его советую для того, чтоб, пока ты все оглядывал, он в бумагах покопался – кто там сидит, за что, сколь долго и прочее. Ну и денежная сторона. На что сами живут, сколько из казны получают, сколько на содержание арестантов имеют да куда остальное тратят. Потом все мне расскажете да подготовите предложения – что и как изменить, а уж тогда придет и моя очередь нагрянуть и туда, и к воеводе, чтоб перемены ввести.
– Гнать ентого губного старосту надобно, да и все, – проворчал Незваныч. – Он из всех приказных самый первейший тать.
– Гнать, если есть за что, недолго, но все надлежит делать не спеша и обстоятельно, – пояснил я и продолжил: – Вот после наведения порядка можно встретиться и с твоим сурьезным народцем, но вначале они должны сами убедиться, что слово царевича – золотое слово. Тогда можно с ними и повидаться. Только не под кустом и не под мостом – помещение чтоб было приличное, вместительное, и чтоб лавок на всех хватило – пусть сидя слушают.
Отпустив Игнатия, я устало плюхнулся в соседней с опочивальней горнице, которую облюбовал под кабинет, и, попросив Резвану сварить мне кофе, принялся набрасывать для себя небольшой план, чем надлежит заняться в первую очередь, а также во вторую, в третью и так далее.
Первоочередные были безотлагательными, но набралось их столько, что уже спустя полчаса их пришлось поделить на две части, а потом одну из них вновь располовинить. В итоге получилось пять категорий, из коих дела в первых трех надо было сделать либо срочно, либо немедленно, либо вообще… вчера.
Но с Федором за вечерней трапезой потолковать не удалось – снова помешал митрополит…

Глава 7
Дела духовные и дела светские

На сей раз он влез с претензиями относительно приехавших художников. Это я их сегодня не успел повидать, зато владыка, побывавший в Ипатьевском монастыре, попутно поглядел на их работу и пришел в неописуемый ужас…
– Сказано в Стоглаве , – даже не успев прикоснуться к яствам, а лишь отхлебнув кваску из кубка, обрушился он на Годунова, – подобает живописцу приходити ко отцем духовным начасте и во всем извещатися и по их наказанию и учению жити в посте, и в молитве, и воздержании, со смиренномудрием. Они же… Да столь великих грешников близко к кистям подпускать негоже!
Великих грешников? Странно. Тот же Рубенс производил впечатление не просто спокойного, но даже несколько флегматичного паренька. Да и двое остальных – Хальс и Снейдерс – тоже показались эдакими благодушными увальнями. Во всяком случае, именно таковым было мое первое мнение о них. Или это в сравнении, после общения с энергичным Микеланджело?
Но, прислушавшись к подробному перечню их тяжких деяний, которые на самом деле яйца выеденного не стоили, я с облегчением понял, что был прав и с моим первым впечатлением все в порядке. Ну подумаешь, пост они не соблюли и сегодня, в среду, как ни в чем не бывало лопали свиной окорок, а также яйца и еще что-то скоромное. Эка беда! А о том, что они, не помолясь и даже не перекрестившись, ухватились за кисти, я бы на месте митрополита вообще не упоминал – тоже мне грех выискал.
– Да как ты токмо осмелился подпустить иноверцев к православным иконам?! – продолжал бушевать Гермоген.
На Годунова было жалко смотреть – вот-вот заплачет. Разумеется, промолчать я не мог. В конце концов, все они были приглашены исключительно по моему настоянию, следовательно, мне и ответ за них держать. Да и царевича выручить надо. Но вначале попробовал зайти издалека.
– Владыка, – попытался я угомонить разбушевавшегося митрополита, – дозволь словцо молвить. Я, будучи на Руси, вирши слыхал от некоего боярского сына по прозвищу Крыло, и, как мне кажется, они подходят как нельзя лучше.
Словом, прочел я ему басню Крылова «Музыканты», постаравшись, чтоб прозвучала как можно выразительнее, дабы проняло. Увы, но впечатление произвел только на засмеявшегося Федора и на заулыбавшуюся Ксению. Как оказалось, у Гермогена с чувством юмора напряг. Пришлось специально для митрополита пояснить: пусть они творят что хотят, но зато мастерски рисуют, и за это можно простить им некоторые грешки – в меру, разумеется, то есть не нарушение законов или уголовно наказуемые деяния.
Что же касается допуска к иконам иноверцев, то это целиком моя вина. Я присоветовал царевичу, чтобы он поручил им этим заняться, поскольку имел в уме тайную цель – через красоту ликов православных святых и угодников и их приобщить к истинной вере.
Однако мое заступничество было незамедлительно отвергнуто, и в ответ я услышал, что живописцы сии свершают преступления куда хуже, но главное их кощунственное деяние, по мнению Гермогена, заключалось даже не в их поведении, но в их художестве. Митрополит даже задохнулся от возмущения и, не в силах произнести ни слова, поднял руки вверх, призывая небеса поддержать его.
Голос у владыки прорезался лишь через полминуты, и он стал пояснять, в чем заключалось неслыханное кощунство одного из живописцев, Франса Снейдерса.
Оказывается, парень недолго думая решил ради забавы слегка переключиться. Очевидно, две куриные ножки, пяток яиц, фляга с вином и несколько кистей, лежащих рядом с ними, показались ему заслуживающими большего внимания, нежели стоящая чуть в отдалении икона богородицы с младенцем, которая тоже вошла в его натюрморт, но самым краем, да еще слегка повернутой. Писал он быстро, но вошедший к ним в келью митрополит успел разглядеть, чем занимается Франс, благо что к тому времени он почти закончил. Кстати, я потом видел творение Снейдерса – на мой взгляд, здорово.
– И за срам сей великий, за кощунство и глумление над святыней, коей касалась длань самого апостола Луки, не токмо ему ответ пред господом держати, но и тебе, Федор Борисыч! – И владыка грозно нацелил указательный перст на царевича.
Тот перепуганно уставился на палец митрополита, затем перевел растерянный взгляд на меня, после чего я взял все в свои руки и попросил у Годунова разрешения самому разобраться и потолковать с художниками, а до тех пор не предпринимать к ним никаких карающих санкций. Федор охотно закивал, а я в душе еще раз посетовал на то, что Гермоген продолжает торчать в Костроме, вовсе не собираясь к себе в Казань. Надо бы чего-нибудь придумать, чтоб этот настырный старик заторопился с отъездом.
Однако нет худа без добра – заодно сделал себе в памяти две пометки. Во-первых, распределяя свои дела и планируя время, всегда надо оставлять пару часов в резерве на непредвиденные случаи.
Во-вторых, надо присмотреться к молодым ребяткам из иконописной школы, которая существовала при Ипатьевском монастыре. Дело в том, что помимо прочих обвинений митрополит указал на то, что иноземные живописцы подают пагубный пример и кое-кто, глядя на них, тоже начинает сворачивать в своем творчестве «с древлих путей благочиния» при написании икон. Более того, одного из юных учеников, именем Федот, архимандриту даже пришлось посадить на хлеб-воду, наложив на него суровый месячный пост.
Понятно, что в иконописном деле творцы не нужны – там работают строго по старым образцам, а вот мне… Не гонять же Алеху каждый год в Европу за художниками, да и к чему? Помнится, еще Ломоносов утверждал, что русская земля и сама запросто может рождать собственных Платонов, быстрых разумом Катонов и кого-то там еще.
А продолжая мысль Михаила Васильевича, я подозреваю, что она их уже давно родила, и в преогромном количестве – надо только поднять с земли припорошенный пылью алмаз, бережно отряхнуть, вытереть, и он засверкает всем разноцветьем, да так, что и Европа ахнет. Тот же Федот чем не будущий Федотов? А если поискать еще, то, глядишь, отыщутся и Васнецов, и Репин, и прочие, которые сейчас, словно переписчики текстов, уныло шлепают копию за копией с «древлих благочинных» образцов, в которых нельзя ничего менять…
«Все проходит», – пришло мне на ум выражение из Екклесиаста, когда наша совместная трапеза закончилась и мы наконец расстались с митрополитом, отправившимся опочить.
Только я повторил его слова куда более весело, пообещав себе, что в ближайшую пару дней не пожалею часа или двух, но брошу все, сяду и не встану, пока не придумаю, как выжить Гермогена из Костромы. Мне же на сегодняшний день, точнее уже вечер, оставалось последнее – разговор с Федором.
Поначалу все шло гладко, и по поводу распределения наших будущих обязанностей у Годунова вопросов не возникло. Да и откуда бы они взялись, если я распределил обязанности не по-честному, а по-братски, возложив, согласно накиданным мною черновым наброскам, на свои плечи львиную долю всех предстоящих трудов.
Ему оставалась только разного рода благотворительность, которую я на всякий случай конкретно оговорил, пояснив, что не надо связывать ее с церковью. Никакого строительства новых храмов, дополнительных притворов, колоколен и прочего – только возведение зданий под странноприимные дома и больницы, которым я уже приглядел места поблизости от монастырей, – пусть монахи и ухаживают за хворыми и немощными.
Помимо этого я наметил строительство трех школ, а это означает набор учителей и проверку не только их знаний, но и вообще способностей к педагогической деятельности. Правда, касаемо последнего вопроса я обещал свое содействие.
И под попечительством тоже не следует подразумевать огульную раздачу серебра нищим. Таким способом дела не поправить и их количество не уменьшить. Куда лучше и полезнее для дела приспособить их к работе, включая убогих калек – им тоже, если призадуматься, можно найти посильное занятие.
Ах да, еще суд. Его, по степени значимости, пожалуй, нужно было бы поставить на первое место, учитывая необходимость очередной рекламной кампании. Это там, в Москве, Федор несказанно популярен, а тут все заново, хотя и не совсем – отголоски молвы о столичных судилищах, которые вершил Годунов, и особенно о его справедливости и мудрости при вынесении приговоров эхом докатились и до Костромы. Но они, по сути, лишь с одной стороны чуточку облегчали задачу, а с другой…
Во-первых, благодаря муссированию этих слухов количество челобитных, стоило только царевичу появиться в Костроме, выросло на несколько порядков. Как там у Некрасова? «Вот приедет барин – барин нас рассудит…» Теперь он приехал, и народ повалил.
А во-вторых, именно из-за слухов, вдобавок изрядно преувеличенных – сам слышал рассказ, как Федор из дюжины подозреваемых в одно мгновение вычислил вора и ткнул в него пальцем, – планка требований к будущим приговорам престолоблюстителя задрана на высоту олимпийского рекорда, и волей-неволей, а придется ее там и держать, раз за разом успешно преодолевая.
Словом, и тут придется помогать, но участвуя лишь в окончательном рассмотрении, перед самим судом, а в основном, из-за моей занятости, царевичу остается полагаться только на Еловика, во всяком случае, касаемо подбора подходящих дел и предварительных прикидок по ним.
Сам же я, назначив себя премьер-министром, взвалил на себя ответственность за работу всего приказного аппарата. Ратники и их учеба вообще святое дело, куда я от них, ну а попутно прихватил себе и строительство всего, что наметил возвести в городе, пока позволяло время. Заодно, подумав, решил, что буду отвечать за весь мастеровой люд, привезенный нами из Москвы, ну и за художников тоже, из-за которых, точнее, из-за иконы, с которой они делали копию, у нас с царевичем и возникло первое, но, правда, совсем легкое разногласие.
Понимаю, что Федору, как набожному человеку, воспитанному в духе следования строгим православным канонам, которые, на мой взгляд, не просто ороговели в своей косности, а и вовсе омертвели, не желая меняться вместе с жизнью, тоже показалось кощунством такое вольное поведение живописцев. Но только по одной этой причине отправлять их обратно, как предложил престолоблюститель, это уж чересчур.