Читать книгу “Витязь на распутье” онлайн

С той же целью – во избежание обиды на царевича – я, как мы с Годуновым и уговорились еще накануне вечером, взял инициативу на себя, чтобы Василий Иванович решил, будто именно я – главный противник свадьбы, а сам Годунов вроде бы как и не против. Да и ему самому думать так было куда проще – он же не рассчитался со мной за свое унижение на царском дворе. Поэтому, чтобы разом поставить все точки над «i», я рассказал Василию Ивановичу об обещании, которое дал Дмитрию Ивановичу, причем не только от себя, но и от имени Годунова.
– Да мне б токмо согласием царевича заручиться, – парировал Шуйский, – а уж государево дозволение на свадебку я и сам выхлопочу. – И, заулыбавшись, от чего морщины на его лице проявились еще больше, засуетился. Положив принесенный сверток на стол, он начал разворачивать нарядную парчовую ткань, внутри которой находился… хлебный каравай.
Федор растерянно посмотрел на каравай, затем перевел взгляд на меня. Признаться, я понятия не имел, что надо с этим делать, но ясно, что он как-то связан со сватовством, и я незамедлительно напомнил о глубоком трауре, который еще не закончился.
– О веселье и речи нет, ибо ныне речь токмо о сговоре, а не о свадебке, – встрял митрополит.
– Это все так, – согласился я. – Однако недавно мне снилось, будто… – И рассказал о своем сне, который якобы видел всего три дня назад.
Дескать, явилась мне богородица, которая не только повелела передать царевне не помышлять о чем-либо подобном, но и предостерегла, что иначе не поздоровится не только ей, но и будущему жениху. Ну и на всякий случай решил прокомментировать, добавив, что коли сон этот привиделся мне буквально накануне приезда Василия Ивановича, то, вне всяких сомнений, это явное предупреждение.
Федор настороженно уставился на меня. Митрополит озадаченно погладил бороду и осведомился:
– Да так ли оно было в самом деле, княже? Неужто сама богородица?
Экий недоверчивый старик. Надо что-то делать. Я перевел взгляд на призадумавшегося Шуйского, и меня осенило – насколько мне известно, этот боярин весьма мнительный и суеверный.
– Именно так, – твердо ответил я. – Более того, мыслится мне, что в своей доброте и неисчерпаемом милосердии богородица, коей жалко всех людей на земле, не ограничилась одним предупреждением. Сдается мне… – Не договорив, я повернул голову к Василию Ивановичу и грозно произнес: – Ну-ка, боярин, припомни как следует свои сны в последние три дня…
Расчет был прост. При желании любую несуразность, любую непонятность, даже самую невинную, можно воспринять в какой угодно тональности. А если мыслям человека с помощью предварительной психологической установки задать нужное направление, то он непременно отыщет там требуемое, особенно если суеверен.
– Вспоминаешь ли?! – еще более зловеще осведомился я.
Тот потер пальцем лоб и вдруг вздрогнул. Не знаю, что именно ему припомнилось, да это и неважно.
– Мыслится, прав князь, – глухо произнес он.
Рука его тут же скользнула поближе к караваю и как бы невзначай накинула на него один из краев ткани.
– Пожалуй, и впрямь мы излиха поспешаем, – сокрушенно вздохнул Василий Иванович, а его рука занялась вторым краем парчи.
– Разве что оговорить наперед, чтоб… – И рука его застыла в нерешительности, не торопясь забирать со стола сам сверток.
– Богородица сказывала, что даже разговоры о том… – И я, не договорив, угрожающе засопел.
– Негоже супротив божьего повеления идти, – вздохнул Шуйский и взял каравай со стола.
Позже я ради интереса выяснил у Годунова, что надлежало с ним делать Ксении. Оказывается, если бы царевна согласилась на замужество, то тогда должна была разрезать каравай пополам, а при отрицательном ответе оставить его нетронутым.
Но это было потом, а пока…

Глава 12
Еще и заговорщик

Признаться, поначалу я решил, что на этом все и можно слегка расслабиться, но не тут-то было. Шуйский после некоторой заминки довольно-таки скоро пришел в себя и с хитрым прищуром принялся выяснять, сколь долго мы с Годуновым собираемся смиренно терпеть нужу и скорбь, сидючи в Костроме.
Ничего себе! Оказывается, у боярина сватовство – не единственная цель. Неясно одно – то ли он и впрямь вознамерился вовлечь царевича в очередной заговор, то ли это провокация с его стороны…
Впрочем, в любом случае места для недомолвок оставлять было нельзя, так что ходить вокруг да около я не стал. Мол, мы давали слово, обязавшись не творить и не умышлять зла против государя, а потому… Не зря и в Библии сказано: кто ищет зла, к тому оно и приходит.
Хорошо бы было и сюда тоже приплести какое-нибудь зловещее предостережение, увиденное мною во сне, но две штуки подряд – явный перебор, и я с сожалением отказался от пособничества небесных сил. Впрочем, Василий Иванович и без них дал задний ход, принявшись торопливо пояснять, что я неправильно его понял, ибо он подразумевал совсем иное.
Он засуетился, заявил, что времечко, поди, уж четвертый час ночи , а ему рано поутру надобно отплывать в свои вотчины – и без того припозднился, – а потому пора и на покой.
Однако отплыть у него не получилось – на следующий день выяснилось, что боярин занемог. Признаться, у меня даже и в мыслях не мелькнуло, будто здесь что-то не так. Скорее уж напротив – я самодовольно решил, что это последствия вчерашних воспоминаний о своих снах. Я даже посочувствовал ему – ишь как разнервничался, бедолага.
К тому же было не до него – ни свет ни заря митрополит потащил меня в Ипатьевскую обитель, причем оказался не просто настойчив, но даже категоричен в своем приглашении, ибо именно сегодня память какого-то там Феодора, а посему, если я с ним не поеду, он усомнится в моей вере, решив, что я, чего доброго, сменил римскую лжу на истинную веру лишь притворно…
Пришлось поехать.
Уже по пути туда меня обуяло сомнение. Вроде как царевич – мой тезка, так почему владыка даже не заикается о том, чтобы он тоже отправился с нами? Но Гермоген, упреждая мой вопрос, пояснил, будто Годунов просил передать, что весьма сожалеет, так как не может покинуть град, пока у него гостит Шуйский.
Пока мы добирались до монастыря, переправляясь через реку, митрополит не умолкал ни на секунду. Вначале он подробнейшим образом изложил историю основания этой обители. Честно говоря, слушал я его вполуха, разглядывая саму обитель, к которой мы подплывали.
Вообще-то даже на расстоянии ее стены внушали невольное уважение. Какой там монастырь – крепость это, самая настоящая, которую поди возьми. «В такой можно запросто командный пункт оборудовать, если уж окончательно припрет», – поневоле закралась в голову мысль.
Осмотрев монастырь, я еще раз убедился в правильности первого впечатления – он куда больше походил на крепость. Высота стен не столь велика – метров шесть, но зато толщина немногим меньше – метров пять точно, так что пушки бесполезны.
Кроме того, обитель была полностью окружена внушительным рвом, а у всех четырех ворот размещены захабы, то бишь внешние стены, позволявшие обстреливать неприятеля уже на подступах. Ну а если уж дело обернется худо, то можно и беспрепятственно улизнуть по подземному ходу, примыкающему к ограде с западной стороны, который показал мне архимандрит отец Феодосий, ставший нашим гидом.
Признаться, когда мы направились обратно к монастырским воротам, я понадеялся, что все, осмотр закончился, однако выяснилось, что до возвращения в Кострому еще далеко, ибо митрополит, небрежным взмахом руки отпустив святого отца, повел меня в церковь, расположенную над Святыми воротами и посвященную священномученикам Феодору Стратилату и Ирине.
Поставив меня перед иконой какого-то ратника, он сказал, что вот это и есть житийная икона того самого Феодора Стратилата, точный список из Феодоровского собора Феодоровского монастыря, принявшись тыкать пальцем в маленькие изображения по краям иконы и пояснять основные вехи пути этого древнего полководца.
– Се зри, вот Феодор убивает змия, – указывал он на очередную картинку. – А тута его мучают гладом в темнице. А вон там он принимает послов лютейшего язычника императора Ликиния, а вона сей великомученик… – Внезапно он спохватился и хлопнул себя рукой по лбу: – Да ты ж, поди-ка, и не ведаешь его житие. Ну ништо – есть у них некий список, кой я тебе зачту.
Протестовать и пояснять, что я все равно ничего из него не пойму, оказалось бесполезным – Гермоген был неумолим, и через минуту, взяв искомый список в руки, он звучно начал:
– Мучение святаго славнага великомученика Феодора Стратилата, преложенное на общий язык последнейшим в монасех Дамаскином иподиаконом и Студитом, – нараспев произнес он, и я чуть не застонал – жди теперь, пока он все не одолеет.
Поначалу я от нечего делать разглядывал изображение Федора Стратилата в парадном боевом доспехе. Детально изучив коротконогого великомученика в кольчуге и плаще оранжевого цвета, под которым были видны коричневая рубаха и коричневые штаны, я от скуки прислушался к тому, что читал Гермоген, и неодобрительно поморщился. Даже с учетом того, что я понимал текст с пятое на десятое, мне вполне хватило и этого, чтобы сделать нелицеприятный для святого вывод.
Получалось, что этот великомученик, пусть оно и прозвучит кощунственно, проявил себя большим пройдохой, нахально воспользовавшись доверчивостью языческого императора Ликиния и беспардонно надув последнего. Если кратко, то, прейдя в христианство, он выклянчил у Ликиния на ночь для личного жертвоприношения статуи языческих богов, разбил их, а части раздал нищим.
Вообще-то так вести себя с чужими для тебя богами – пускай даже ты не считаешь их подлинными – настоящее варварство и большущее свинство. Порядочный человек всегда уважает верования других, даже если сам их не разделяет.
Что было дальше – понятно. Разумеется, оскорбленный император, которого я прекрасно понимаю – сам бы за такое послал на плаху, – велел казнить непокорного военачальника. Федю подвергли многодневным пыткам, после чего ослепили и распяли, но ангел господень снял святого мученика с креста, вернув ему жизнь и здоровье. Само собой, весь город в результате этого чуда уверовал в Христа, ну и дальше прочая банальщина.
Кстати, потом он все равно добровольно пошел на казнь и был убит мечом.
– И бысть он не токмо именем с тобой схож, но тако же и стратилат, яко и ты, княже, – завершив чтение свитка, многозначительно напомнил мне митрополит и, таинственно поглядывая на меня, увлек за собой в сторону небольшой каменной церквушки Рождества Богородицы, расположенной по соседству с Троицким собором.
В нее, правда, мы не зашли, а подались к какому-то небольшому строению, притулившемуся к церкви.