Читать книгу “Витязь на распутье” онлайн


Словом, в итоге из полутора десятков осталось шестеро, которым я, покосившись на смущенного атамана, пообещал показать кузькину мать, а также небо с овчинку, если они станут филонить, поскольку им предстоит играть у государя на свадебке.
Вот с тех самых пор я и репетировал с ними. Вообще-то пришлось бы уделять им куда больше времени, но выручал Волобуй – тот самый мальчишка, который в мое отсутствие снова и снова играл для тех, кто фальшивил, напоминая, как надо правильно. Мало того, так он при необходимости брал в руки инструмент особо непонятливого и воспроизводил нужные звуки на нем. Прямо тебе не Волобуй, а Вольфганг, который Моцарт.
Спустя неделю я проявил высшую степень доверия – вручил ему свою гитару, которую он тоже освоил довольно-таки быстро.
Одним словом, благодаря именно его, а не моим энергичным усилиям первый вальс бывшие скоморохи сыграли уже через две недели. Еще несколько дней ушло на необходимую доработку. Про совершенство молчу – репетировать и репетировать, но в целом вполне годилось, и я пригласил в свой терем Годуновых.
Слушали они «Дунайские волны» затаив дыхание и по окончании немедленно потребовали сыграть еще. Потом еще. Потом… Лишь когда оркестр исполнил мелодию в шестой раз, они слегка угомонились.
– Ты уж не серчай, княже, – заметил мне умиленный царевич, – одначе когда все вместях, так оно куда лучшее выходит, нежели ты один.
– Ну ты уж, Федя, излиха суров к князю, – возразила Ксения, но по ее глазам было заметно, что в какой-то мере она согласна с братом, а заступилась за меня, только чтоб я не обиделся…
Я пожал плечами – чего серчать-то, когда это вполне естественно. Как ни усердствуй на чем угодно, но с оркестром, хоть и с куцым, не сравнить, хотя все равно улыбнулся ей, поблагодарив за заступничество, и сразу же заговорщическим шепотом – Федор направился к музыкантам – предложил научить ее танцевать под эту мелодию.
Ксения ахнула, зарделась и покосилась на брата, который по-прежнему делал вид, что занят разговором с атаманом – все-таки я взял Кузьму в оркестр, причем старшим, хотя и перевел на должность барабанщика, ибо с чувством ритма у него было все в порядке.
– Да ить как же?! Поди, срамно такое учинять-то? – робко пролепетала она, но я-то видел, что на самом-то деле ей ох как этого хотелось.
Удалось уговорить лишь после того, как я пообещал, что на первых порах в просторной трапезной нас будет всего трое – я, она и Федор, а часовой на дверях получит строгое указание никого в это время – хоть потоп, хоть землетрясение, хоть гонец от Дмитрия – в терем не впускать.
Правда, поначалу возникла еще одна трудность – узнав, что в процессе танца мне надлежит держать ее за талию, Ксения вновь отчаянно замотала головой, но, подумав, поправилась:
– Токмо надо поначалу Феде моему поведать, что мы с тобой… Ну-у, что ты и я… – И вздохнув, простодушно созналась: – Я ить от тебя ждала, что ты ему сам о нас поведаешь, ан и ты, поди, тож нужных слов не сыскал.
Вот тебе и раз! Сама ведь предупреждала, чтобы я не совался. Или забыла? А впрочем, какая теперь разница, и я в тот же вечер поспешил исправиться и, улучив подходящий момент, обратился к Федору. Тот несколько удивился моему полуофициальному, а потому непривычному тону, но, узнав, в чем дело, в следующую же секунду… облегченно вздохнул и заулыбался, после чего покрутил головой по сторонам, нашел взглядом икону и, подойдя к ней, размашисто перекрестился.
– Благодарствую, господи, что услыхал ты мою молитву. – И, повернувшись ко мне, царевич поучительно добавил: – Давно пора было, а я все жду-пожду, ан ни ты, ни она никак не насмелятся. Намекнуть хотел, а то, чего доброго, до самокрутки додумаются, да оробел. Опять же стыдоба – чай, негоже отцу невесты или, пущай, брату, кой в отца место, самому сватовскую речь зачинать.
– Так ты знал?! – ахнул я.
– Токмо про Ксюшу, – уточнил он. – Да и немудрено – тамо слепец лишь не узрит, яко у нее очи полыхают, егда она на тебя взирает. Ты – иное дело. Тут меня и впрямь сумнения брали. Иной день гляну на тебя да словеса твоих гвардейцев припомню, кои сказывали, яко ты ее царицей своей души назвал пред тем, как на верную погибель в Москву отправился, – ну все ясно зрю. А в иной день другое припомнится: коль любишь, дак на что ж ты обещание государю дал без его дозволения мою сестрицу замуж не выдавати, – и сызнова сумненья.
– И… что же ты мне ответишь? – осведомился я.
– Надобно сказывать али сам домыслишь? – еще шире заулыбался он и вместо ответа полез обниматься. – Ах ты ж княже мой, княже, – бормотал он. – Друже ты мой, друже. Ить я о тебе токмо в мечтаньях мыслил, чтоб по батюшкиному сказу все вышло. – Он вдруг отпрянул, спохватившись и вспомнив что-то, и строго произнес: – Да ты ведь, поди, и не ведаешь, яко он мне пред своей кончиной наказывал?
Я замялся, но потом недоуменно развел руками – мол, откуда? – решив, что ни к чему Федору знать некоторые подробности нашего с царевной путешествия. В конце концов, от меня не убудет, если я еще раз выслушаю от него то, что два месяца назад рассказывала мне Ксения.
Изложив все, он вновь с досадой помянул мое клятвенное обещание Дмитрию, но удовлетворился пояснением, что таковы были обстоятельства. Понимающе кивнув, он ограничился коротким вопросом:
– А что ж теперь делать-то станем? Плюнем на обещанное, да и…
– Нельзя, – мотнул головой я. – Никак нельзя нам с ним ссориться. Да и время не прошло, – напомнил я про длившийся глубокий траур.
– То для кого иного не прошло, – усмехнулся он, – а для тебя… Сказываю ж, батюшка сам, помирая, вас с Ксюшей благословил, да еще наказал, чтоб, ежели токмо ты руки сестрицы моей испросишь, я не глядел и не считал, сколь там седмиц да месяцев опосля его смертушки минуло. Мол, пущай хошь до сороковин – все одно, соглашайся враз да мешкать не моги.
– Но мною дано слово Дмитрию, причем не только от себя, но и от твоего имени, – напомнил я. – Негоже его нарушать. К тому же сейчас и само сватовство какое-то несолидное. Согласись, что на Руси так не принято – без сватов, без… Короче, неправильно это.
– А у нас ныне вся жизнь неправильная, – помрачнел он.
– Это пока. Пройдет год, от силы два, и все изменится. Словом, я предлагаю сделать так: сейчас никому ни слова, тем более что до конца апреля времени хоть отбавляй. Да и неизвестно, что там впереди – кто ведает, может, и просить разрешения будет не у кого…
На том и порешили.
А танцевать Ксению я научил весьма быстро – хватило всего трех вечеров, в ходе которых в трапезной присутствовало только три человека, а музыканты стояли в соседней комнате под строгим присмотром моего гвардейца, оберегавшего царевну от излишне любопытных глаз посторонних.
Единственное, что плохо, – уже через несколько минут вальсирования у нее начинала кружиться голова, поэтому мы двигались не очень быстро и после каждого танца делали перерыв минут на десять. Но отдыхала в это время лишь она, а я первые два вечера вновь кружил по трапезной, только в обнимку с Федором – царевичу тоже захотелось освоить вальс. Зато на третий можно было присесть рядом с Ксенией, ибо я ввел в круг… Любаву. Пусть составит пару Годунову.
Надо сказать, что разбитная деваха освоила танец влет, всего за один вечер, а вот нам с царевичем вскоре стало не до плясок. Вначале вместе с купеческим караваном приплыл на струге мой человек из Ярославля, которого я заслал туда сразу, как получил письма от Власьева. Прибыл он с известием, что Дмитрий появился в городе. А спустя всего пару дней появился и гонец от государя. В грамотке, которую он привез Годунову, содержалось требование срочно явиться к Дмитрию, взяв с собой князя Мак-Альпина.
Теперь оставалось только предполагать, зачем он нас к себе зовет, но тут я спасовал. Слова в послании были преимущественно общего характера, то есть об эмоциях, которые испытывал «непобедимый кесарь», догадаться невозможно.
Наиболее логичным было объяснение, что он вызвал нас по делам, связанным с Эстляндией, особенно если вспомнить, что, согласно сообщению Власьева, Дмитрия сопровождает шведский королевич Густав. Хотя все равно неясно – в этом году запланировано только отправить посольство в Стокгольм и ничего больше – о чем тогда говорить? И как я ни ломал голову, на ум ничего не приходило, тем более такая бредовая идея, что государь посчитал нас с царевичем заговорщиками.

Глава 14
Из парилки в прорубь

– Это я-то умышляю? Я, который имел возможность несколько раз хладнокровно убить тебя, причем в последний раз, когда навестил тебя ночью в твоих царских палатах, сделать это вполне безнаказанно, теперь вдруг задумал сплести столь сложное кружево, организовав даже свадьбу Годунова? Где логика? – в очередной раз поинтересовался я у Дмитрия, нервно вышагивающего из угла в угол небольшой кельи настоятеля Спасо-Преображенского монастыря, но ответа так и не получил.
С начала нашей беседы прошел уже целый час, но воз оставался и ныне там, то бишь государь стоял на своем, а я на своем.
Вообще-то события дня больше всего напоминали… русскую баньку – поначалу жар парилки, то есть демонстративного дружелюбия, которое было выказано нам с царевичем, едва мы сделали первый шаг по скрипучим сходням пристани, а навстречу, широко распахнув объятия и радостно улыбаясь, кинулся государь.
Зато потом этот пыл сменился ледяным холодом проруби, когда меня схватили на выходе из Спасо-Преображенского собора.
Признаться, эдакие перепады даже для меня оказались неожиданными, хотя что-то такое я подозревал, еще когда мы только плыли к Ярославлю. Тяжело плескалась вокруг трех наших стругов вязкая осенняя Волга, да и природа вокруг, можно сказать, предсказывала недоброе.
Впрочем, насчет последнего я, наверное, загнул – обычная картина поздней осени на Руси. Легкая морось сверху, свинцовые тучи над головой и унылые берега. На одном опустившая голые ветви в речную воду береза, на другом почти черный, вымокший осинник – все голо, тоскливо, бесприютно, так что мысли соответствовали общей картине, и я принялся размышлять о… мерах предосторожности.
Во-первых, все равно делать было нечего, во-вторых, подстраховаться никогда не помешает, а в-третьих, даже если мои подозрения не сбудутся, то будет неплохо продемонстрировать кое-что нашему императору.
Уже подплывая к городу, я насторожился еще больше – с чего бы вдруг гонец, привезший грамотку и ставший нашим провожатым, распорядился сменить маршрут и повернуть в реку Коростень – вон же главная пристань, на Волге, рукой подать, так зачем сворачивать налево?
Вызывало подозрения и место, которое Дмитрий выбрал, чтобы принять нас с Федором. Нет чтобы пригласить в сам город, так вместо этого мы покатили к Спасо-Преображенскому монастырю, якобы помолиться.
Гадал я, в чем дело, недолго. После нашей второй молитвы, которую мы по настоянию государя совершили, спустившись в подвальный притвор, где находились саркофаги с телами святых и благоверных ярославских князей, Дмитрий задержал меня. Махнув рукой Басманову, чтобы они с Федором нас не ждали, мы сейчас их догоним, он принялся мне пояснять, кто именно и где лежит, а также чем прославился тот или иной чудотворец, которых среди покойников насчитывалось аж трое, и только потом повел наверх, к выходу.
Я даже не успел спуститься с церковной паперти, как меня повязали. Невозмутимая иноземная стража споро и деловито схватила меня за руки, а в довесок сзади кто-то шарахнул чем-то тяжелым по голове, и я потерял сознание.