Читать книгу “Провалившийся в прошлое” онлайн


А свадьбу он решил сыграть зимой, в её доме, а точнее, в стойбище, потому что вряд ли в каменном веке было принято жить в отдельных домах. Поэтому и работал он споро, с огоньком, и всё у него получалось чин чином, под дуб, под ясень и под толстый хвост кота Васи, и настроение у работника было прекрасное, и никакая усталость его не брала ни на минуту.
И лопат он наковал чуть ли не на целый мотопехотный взвод, и все как одна БСЛ, а к ним ещё и напилил, нафуговал ручек, и не абы каких, а ясеневых, как и на длинные, прочные копья. На рукоятки топоров он пустил клён, едва ли не самое лучшее дерево для любых рукояток, и всё дерево покрыл масляным лаком в три слоя, чтобы не боялось воды, и подверг горячей сушке, чтобы не липли к рукам.
Окинув хозяйским взглядом запасы банок, молодой куркуль понял, что тары не хватает, а урожай Тане с огорода ещё убирать и убирать, и в пять дней накрутил, а затем обжёг столько больших, средних и малых цилиндрических ёмкостей по лекалам, да с крышками, что некоторые так и остались незаполненными солкой и крупами. Попутно он накрутил ещё и глубоких мисок для супа побольше размером и пиалушек для чая размером поменьше.
Чуть ли не между делом Митяй скосил зерновые. Пшеница уродилась такая знатная, что пора уже было тесать и притирать из серого гранита или наждака мельничные жернова и молоть из неё муку. Ячмень тоже порадовал его налитыми колосьями, так что и пивоварню самое время начинать строить. Он собрал на редкость богатый урожай фасоли и бобов, которые ни один зверь, кроме человека и червяка, есть почему-то не желает. Наверное, потому, что боится выстрелов. Хорошо уродились горох, просо и чечевица, да и рапс, по-простому, по-народному, сурепка, из какого-то десятка семян, случайно затесавшихся в семенах капусты, выдал на-гора столько семян, что через год, засеяв им большое поле площадью гектаров в двадцать пять, можно будет давить масло и варить искусственный каучук, если он найдёт, конечно, серу. Таня, уже познавшая, каковы они на вкус, плоды земляной охоты, с которыми так сытно зимой, тоже работала без устали и, частенько, управившись со своими делами, прибегала к Митяю, чтобы помочь ему. С её загорелого лица, в обрамлении совсем выгоревших на солнце волнистых волос цвета колосьев спелой пшеницы и потому особенно красивого для Митяя, не сходила радостная улыбка, и она то и дело громко говорила:
– Ведл. Ты самый лучший ведл, Митяй.
Единственное, с чем так и не управился Митяй, так это со шкурами, но не расстроился. Главное, что он наточил до бритвенной остроты и насадил на прочные ручки целую прорву охотничьего оружия и инструмента, накатал и навострил множество четырёхгранных гвоздей со шляпками и больших скоб, и даже нагнул крючков, понаделал хозяйственных ножей и скребков, выковал, наточил и собрал по дюжине больших ножниц на каждое племя, хоть стригись, хоть кожи ими режь, а вот относительно шурум-бурума и бус так и сказал, что таким затейством мастера зимой, под вой вьюги занимаются, зато отлил и отполировал для её подруг несколько десятков бронзовых зеркал, но точно такие же он отлил и для племени даргов, с которым хотел как можно скорее завести дружеские отношения. За пять дней до своего отъезда, перед тем как начать уваривать в чугунных котлах арбузный сироп, – многие из этих громадных ягод уже не только созрели, но и набрали сахара, – Митяй устроил для Тани выставку, положив всё, что он изготовил, отдельно друг от друга.
Та, быстро окинув обе нехилые груды взглядом, спросила:– А это тебя дух какой-то другой реки попросил послать кому-то ещё в дар, Митяй? – И тут же сказала:
– Тогда ты должен взять с собой круп, фасоли и масла, чтобы тот дух не обиделся.
– Обязательно возьму, – согласился Митяй и добавил:
– Будешь разговаривать с духом, скажи ему, чтобы он передал большой матери Шашембе такие слова: Дмитрий Олегович, это моё полное имя, Таня, мало того что мужик с руками, так ещё и не с пустой головой. Он умеет врачевать болезни и исцелять раны, нанесённые зверями охотникам. Так что, ежели кого-нибудь носорог боднёт и охотник не помрёт сразу, пусть перевяжут раны и немедленно несут его ко мне. Я постараюсь помочь.
В тот же день, после обеда, Митяй принялся готовить Шишигу к новому рейсу за солью, но его обуревали смутные предчувствия, и потому он привлёк к себе на помощь Таню, запалил горн и принялся катать тонкие стальные пластины и уголки. Работали они напряженно, и вскоре Митяй принялся сваривать каркас нового цельнометаллического понтона с выемками для отклонения передних колёс, из-за чего на целых четыре дня отложил выезд. Первый рейс за солью показал, что в степи есть где разгуляться и найти такое место, где Шишига проедет даже с навесным понтоном, а потому и изготовил новый. Заодно оббил металлом борта будки и изготовил новую стальную дверцу на заднюю её часть, сняв с Шишиги все прежние деревянные обвесы. В итоге к паспортному весу автомобиля добавилось всего семьсот пятьдесят килограммов, зато теперь вездеход мог с ходу въезжать в реки. Новый понтон уже не уменьшал клиренса и был разбит на отдельные герметичные отсеки и к тому же был замкнут сзади дополнительным поплавком метровой ширины со скосом для выезда. Понтон приходилось надевать на Шишигу, как юбку, заезжая на специальную эстакаду, зато он сделался намного надёжнее и удобнее. Митяй позаботился даже о такой нужной вещи, как фальшборт.
Пятого сентября, вручив Тане спиннинг и велев наловить побольше лососей и, главное, заложить на лёд всю икру, Митяй загрузил в Шишигу подарки, некоторые из них, замотав в рогожу, даже пришлось сложить на боковых поплавках понтона, обнял девушку и отважно съехал в воды Марии. Вот теперь он уже точно ничего не боялся. Каждый шов понтона Митяй пропаял бронзой снаружи и изнутри, сталь пустил на понтон прочную, и проверка каменным копьём показала, что на этот раз дарги фиг её пробьют. Соледобытчик быстро доплыл до будущего Белореченска, поднял гребное колесо, запер заднюю дверцу, перебрался по краю понтона в кабину – в нём была специально сделана выемка для открытия дверей – и помчался вперёд на скорости в шестьдесят километров в час по уже проложенной один раз колее.
Шишига летела по степи, как песня, хотя и была нагружена добрыми четырьмя с половинами тоннами груза. Ну, с таким низким центром тяжести она уже не могла перевернуться. Больше всего Митяя радовало в каменном веке то, что ездить ему приходилось в основном по траве, лишь изредка выезжая на гальку, а потому резина практически не изнашивалась, и её точно хватит надолго. Остаться без машины он не боялся, так как всегда сможет перейти на волов и лошадей, но очень этого не хотел.
Наконец у Митяя появилась возможность спокойно подумать о некоторых новых откровениях Тани. Когда он узнал, что Шашемба, завязав какой-то узел, сделала её стерильной, то чуть не упал в обморок, настолько это звучало фантастично. Он жил с Таней уже несколько месяцев, к той регулярно приходили критические дни, пусть и всего на полтора-два дня, но она упрямо не залетала, и вот, наконец, выяснилось почему. Митяй, услышав о таких делах, теперь раз в десять больше хотел наладить продуктивный контакт с Шашембой, вооружить её новыми знаниями, а заодно постараться изучить все техники ведловства.
А ещё он – случайно ли? – узнал от Тани, та проболталась об этом как-то в постели, что Шашемба – молодая женщина, ей нет ещё и тридцати и, кажется, приходится ведле родной тёткой, что тоже неплохо. При живой старшей сестре и матери Шашемба должна быть очень могущественной ведлой, чтобы занять в племени должность большой матери, и потому Митяй стремился встретиться с ней как можно скорее. Он уже представлял себе, как раскрутится в каменном веке и какое классное царство построит на Северном Кавказе, собрав под своё крыло все местные народы, если сможет стать здесь главным ведлуном или ведлаком, но что уж точно – ведаром. Да, именно о ведловстве Митяй думал всё чаще и чаще, порой рисуя в своём воображении совершенно фантастические картины этого самого ведловства и наделяя его самыми настоящими магическими возможностями, делающими человека невероятно могущественным творцом и преобразователем природы.
В том, что ведл из него может получиться нехилый, его убеждало то, что Таня, пытавшаяся иногда играть с ним в самые настоящие гляделки даже в постели, когда они занимались любовью, всегда ему проигрывала, а он стал ещё чаще ощущать в себе какие-то новые, никогда раньше не свойственные ему способности и словно бы входил своим взглядом в сознание не только Тани, но и животных. Правда, при этом он просто стоял как баран перед новыми воротами, хлопал глазами и не знал, что ему делать дальше, но одно было ясно: Митяй научился мысленно видеть эти самые ворота, и один только его пристальный взгляд заставлял здоровенного хряка весом чуть ли не в полтонны замирать перед ним неподвижно и дышать так тихо, что его было и не слышно. Это радовало Митяя, значит, у него действительно есть способности к ведловству, и он не отрезанный ломоть в этом прекрасном, девственном, хотя и крайне суровом, бескомпромиссном мире.
С такими мыслями он ехал по степи и с восторгом примечал в ней всё новые и новые подробности, которых не видел всего каких-то полтора месяца назад. Вместе со взглядом ведла в нём стали открываться и другие странные способности. В частности, резко увеличилась острота зрения, но даже не это главное.
Митяй стал замечать массу мельчайших деталей, и эта его способность, помноженная на знания зоолога и эколога, делали степь для него чуть ли не открытой книгой. В Африке у него был проводник из числа аборигенов, мужик лет шестидесяти, у которого пираты убили всю семью. Эль-Таир был охотником и отличным следопытом, хорошо знал французский язык, и потому Митяй смог научиться у него очень многому, а главное в работе следопыта – это внимательность к мелочам, вдумчивость, наблюдательность и способность к анализу. Наконец-то уроки деда Элика пригодились ему в полной мере, и лейтенант Ботаник теперь, даже не выходя из машины, двигаясь с большой скоростью, быстро определял в степи тропу льва, следы, оставленные махайродами. Обострились у него и обоняние, и слух, и, несмотря на рёв мотора, Митяй слышал отдалённые крики животных. Его сознание как бы отсекало все привычные и не грозящие ничем опасным звуки, но при этом выявляло те, которых следовало поостеречься. В общем, к чуткому на опасность «очку» у Ботаника добавилась сверхчувствительная острота основных органов чувств, и он счёл это очень полезным новым качеством. Иметь врождённое чувство вооруженного врага и опасности, исходящей от него, – это хорошо, но куда лучше всё же иметь такую обострённость всех органов чувств.
Ничего подобного раньше он за собой не замечал и, чтобы проверить свои догадки, даже решил оставить Крафта дома. Как человек, обладающий комплексными научными знаниями, имеющий университетское образование – занятия он, как всякий прилежный и уважающий себя Ботаник, прогуливал крайне редко, что тоже не хухры-мухры, – да к тому же склонный ещё и к самому суровому самоанализу, Митяй вскоре понял, что такие способности у него имелись всегда, они просто дремали в нём, пока Таня не пробудила их своим взглядом весьма могущественной и умелой ведлы. Возможно, что она вовсе не пыталась его победить в борьбе глаз, а скалывала своими пристальными, пронзительными взглядами скорлупу и коросту с его органов чувств и глубинных слоев сознания, где хранится память предков. Если так, то благодаря её титаническим усилиям, богатой памяти предков – он ведь всё же пришелец из двадцать первого века – и весьма обширным знаниям, включая приличный электронный информаторий, Митяй имел реальные шансы поставить этот мир в весьма интересную позу козочки, приготовившейся к совокуплению, и оплодотворить его новыми идеями. Разумеется, идеями добра, справедливости и прогресса.
Выехав из Дмитрограда – так он решил назвать тот город, что построит на берегах рек Мария и Нефтяная, – рано утром, Митяй уже к вечеру домчался до будущей станицы Новомихайловской, где на пологом берегу, неподалёку от соснового бора, находилось стойбище даргов. Оно оказалось даже больше, чем он предполагал ранее. Солнце ещё не зашло, и он, подъехав к ближайшим шатрам метров на пятьсот, посигналил, хотя мог и не делать этого. В поселении и без того минут на десять раньше начался настоящий переполох. Однако суета быстро прекратилась, и он увидел, как из центра мехового палаточного городка к нему со всех ног несётся, на ходу натягивая на себя шкуры и подвязывая их ремнями, здоровенный блондинистый то ли вождь, то ли командир народного ополчения рыжих даргов. Впрочем, назвать их по-настоящему рыжими было всё же нельзя. Они были скорее каштанововолосыми, и только теперь, рассматривая их в бинокль, Митяй заметил, что на классических неандертальцев они всё же не походили, представляя собой следующий этап эволюционного развития этой параллельной ветви Homo Sapiens, вымершей вместе с мамонтами. Ясно, палеонтология и антропология оперировали далеко не всеми костными останками людей, которые нужно иметь для того, чтобы составить действительно полное представление о том, какими же они были в действительности в те древние времена.