Читать книгу “Витязь на распутье” онлайн


Во-первых, перемены в календаре и переход на более правильный григорианский . Во-вторых, создание особой комиссии по унификации всех мер и их подгонке под европейские. В-третьих – строительство маленького, скромного костела где-нибудь на окраине Москвы. В-четвертых, перевод времени на нормальное, европейское – нечего маяться дурью и постоянно два раза на дню гонять часовую стрелку…
Я перечислял долго, приплюсовав к этим мерам и указ о переходе на арабские цифры, и второй указ, сулящий всем богохульникам самые страшные казни.
Дмитрий слушал молча, но, судя по его мрачному лицу, чувствовалось, что возражений у него предостаточно. Один раз он даже не выдержал, перебив меня и поинтересовавшись, зачем нужен указ о богохульниках и какая от того польза католикам.
– А ты в нем ни словом не обмолвишься о православной вере, – пояснил я.
– Бояре на дыбки подымутся, а уж про патриарха с митрополитами и прочими вовсе молчу.
– Не поднимутся, – ответил я. – Скажешь им в ответ, что не пристало государю более заботиться об одних подданных, чем о других, и надлежит соблюдать справедливость. А потом напомнишь, сколько в твоем войске башкир и татар, которые мусульмане, а также сколько мехов приносят в качестве ясака в твою казну зыряне, остяки, вотяки, тунгусы и прочие народцы. Дескать, обращать их в истинную веру надо, но и забижать ни к чему, то есть чтоб насилия над ними не чинилось. А римскому папе растолкуешь под другим углом. Мол, ты создал такой указ исключительно для того, чтобы никто не смог чинить препятствий для латин.
На его остальные доводы у меня тоже нашлось что ответить, в том числе и на весьма серьезные возражения о возможных последствиях повсеместной замены аршинов на футы, вершков на дюймы, верст на мили и так далее.
Такое и впрямь осуществлять глупо, так что на самом деле здесь все ограничится созданием комиссии, которая в течение нескольких месяцев, отведенных ей, тщательно изучит вопрос, после чего придет к выводу, что осуществить такой переход… невозможно. Дескать, слишком много разных мер в самой Европе, а потому подогнать русские никак не получится, а тогда зачем вообще что-либо менять?
Правда, новые цифры вводить придется, но, учитывая массовую неграмотность и послушного патриарха, тут особых затруднений не будет. Да и календарь изменить тоже надо, но и тут можно настряпать кучу логичных обоснований, к примеру, ссылаясь на несогласованность при составлении договоров с иноземцами на торговые сделки и прочее.
– А вот с часами, – принялся вслух размышлять Дмитрий. – Как же тогда быти с заутреней, обедней, вечерней? Ныне с ними все ясно, заутреня должна начинаться, когда…
– Один мудрец сказал, что нельзя объять необъятное, – бесцеремонно перебил я его, вспомнив Козьму Пруткова. – Неужто у тебя так мало забот, что ты решил влезть еще и в церковные дела? Пусть об этом думает патриарх с митрополитами – это по их части. К тому же, насколько мне известно, в селах часов нет, так что как они служили свои заутрени, ориентируясь по солнцу, так и будут продолжать служить – для них ничего не изменится. Ты лучше слушай дальше…
А дальше Дмитрию предстояло красочно расписать свой второй, он же главный, этап преобразований, вогнав в него «большую ложь». И уж тут не стесняться ни в чем – чем она грандиознее, тем лучше, вплоть до того, что государь обязуется в массовом порядке выстроить тридцать семь костелов во всех крупных городах Руси, из коих целую дюжину только в Москве. Кроме того, учредить три университета, преподавателями в которые будут приглашены отцы-иезуиты…
– А отчего тридцать семь? – поинтересовался он.
– Некруглым числам гораздо больше веры, – пояснил я. – И чем больше подробностей, тем лучше, так что тебе следует даже указать города, где ты наметил установить их, и сколько в каждом. Например, в Москве аж шесть, в Новгороде и Пскове по три, и так далее, а в конце перечня упомянешь, что все это лишь для того, чтобы через год перевести всю Русь в униатскую веру.
– Уния – не латинство, – хмыкнул он.
– Зато она подразумевает главное – подчинение русской церкви римскому папе, – отрезал я. – Следовательно, все доходы польются в его карман, а это основное. На остальное святым отцам в Риме наплевать, уж ты мне поверь.
– Думаешь, на прочем настаивать не станут?
– А тут и думать нечего, – убежденно ответил я. – У них перед глазами хороший пример – Речь Посполитая. Сам знаешь, как тяжело там внедряется униатство, и это при том, что практически все поляки – католики, плюс имеются иезуиты, уйма всяких там колледжей, духовных академий и прочего. И все равно Жигмонт не больно-то норовит загнать бывших православных в костелы. У него даже с унией и то хлопот полон рот.
– Его хлопоты по сравнению с моими вовсе пустячные, – согласно кивнул Дмитрий.
– Вот так и отпиши в Рим. А ты чего загрустил-то, пресветлый государь? – улыбнулся я. – Про унию на Руси я ведь тоже только для отвода глаз. На самом деле не надо ничего вводить.
– И ты мыслишь, Павел во все это поверит?
– Вначале проверит, но, когда ему донесут, что все выполняется согласно указанному тобою в письме, и он убедится в правдивости первой части, обязательно поверит и во вторую. К тому же ему очень хочется верить, – пояснил я. – А когда человеку чего-то сильно хочется, он закрывает глаза на то, что кажется неправильным или сомнительным. Только ты укажи, что перед переходом к выполнению второго этапа царской власти может оказаться маловато – нужна побольше. Так что пусть высылает корону да разошлет по всей Европе грамотки государям, в которых назовет тебя императором.
Ответ Дмитрий дал не сразу. Некоторое время он в задумчивости нарезал круги по келье, где мы сидели, потирая на ходу свою здоровенную бородавку. Я затаив дыхание ждал, пребывая в уверенности, что процесс пошел.
Наконец он остановился и пытливо уставился на меня:
– А ежели после вскроется мой обман?
– Какой обман? – удивился я. – Сам подумай. Вот замыслил крестьянин по осени поле овсом засеять, а к весне передумал и капусту там посадил. Так и ты – думал одно, а получилось иное.
– А ежели он в отместку пригрозит огласить все мои тайны?
– Ни за что! – уверенно произнес я. – Точнее, пригрозить может, а вот делать ничего не станет. – И пояснил: – Пока ты на троне, у них остается хотя бы надежда. Не будет тебя – не останется и ее.
И вновь последовало задумчивое блуждание из угла в угол – от напольных часов слева до стопки с какими-то старыми толстенными фолиантами, лежащими на столике в правом углу. Прошла минута, вторая, а он все не останавливался. Странно. Чего размышлять, когда я разложил все по полочкам, яснее не скажешь.
Остановившись возле часов, Дмитрий угрюмо уставился на циферблат и, не оборачиваясь, буркнул:
– Не пойдет.
– Что именно? – поинтересовался я, внутренне готовый к любым его аргументам против и убежденный, что у меня обязательно найдутся контрдоводы, которыми я снесу, испепелю, изничтожу любое «но».
Однако действительность вновь оказалась непредсказуемой. Я уже набрал в рот воздуха, но тут Дмитрий пояснил:
– Ничего не пойдет. Я к тому, что поведал ты все знатно и я непременно оное письмецо заготовлю, но словес римского папы для Жигмонта будет мало, чтоб король сей признал за мной кесарскую титлу, а потому без войны все одно не обойтись.
Получается, чалму на голову и с воплем: «Нет бога, кроме аллаха, Магомет – посланник аллаха, Али – друг аллаха!» – надо же, как мне с первого раза запомнились слова Татищева – прямиком в этот самый Исфаган целоваться с Аббасом.
Я угрюмо уставился на Дмитрия.
– У меня и шапки боярской нету, – проворчал я.
– Татищев всего-навсего думный дворянин, а ты у нас окольничий – для басурманина и такой титлы за глаза, – парировал Дмитрий и несколько смущенно улыбнулся. – Токмо ты не помысли, будто я так уж жажду всенепременно удалить тебя от твоего ученика, – поспешил он развеять мои сомнения. – Тут иное. Торговлишку я хочу затеять с Индией, а без Аббаса в этом деле не обойтись, ибо поездам нашим токмо чрез его земли туда дорога, боле нетути. Поначалу-то я мыслил сызнова Татищева туда отправить, потому как у тебя Эстляндия, но коль ты отказуешься, а у меня со смышлеными людишками худо, то тогда…
Да уж, намек прозрачен, дальше некуда. Либо – либо, и все тут. Дмитрий не торопил, продолжая ждать, что я ему отвечу. Он даже отвернулся, давая понять, что его совершенно не интересует мой выбор. Что и говорить, молодец парень, поставил удалого витязя на распутье, а я теперь ломай голову. Направо пойдешь – к Аббасу попадешь, налево повернешь – к свеям угодишь, а прямо дорожка вовсе отсутствует.
Вот и гадай, витязь, куда податься, – уж слишком мал ассортимент. Выбирать из двух зол – все равно что выбирать одно из гнилых яблок. Но когда других нет, а кушать хочется…
– Значит, так, – медленно произнес я, решившись. – Сдается мне, что Татищев шаху Аббасу куда больше придется по душе. Тем более он уже бывал пусть и не совсем в тех краях, но рядом, так что ему все куда больше знакомо, чем мне.
– Люблю серка за обычай: кряхтит, да везет, – довольно заулыбался Дмитрий и заботливо осведомился: – Так сколь тебе надобно пушек, стрельцов и прочего ратного люда?
Лицо у государя озабоченное, вид деловитый, но сквозь плотно сжатые губы рвется предательская улыбка – переупрямил, вынудил, выжал, выдавил из меня согласие на эту зимнюю авантюру.
– Уговор, что мы с тобой заключили в Москве, остается в силе, – отрезал я, – а потому мне ничего от тебя не надо. Но напоминаю, что отныне и впредь ты, государь, в мои дела с Густавом касаемо войны с Эстляндией соваться не должен. Вообще! Когда я стану выступать, как воевать и остальное – тайна. Ну разве что поможешь составить письмо для шведского короля – и все. Второе – деньги, на которые ты положил глаз, ты мне вернешь до единой полушки, ибо они мне нужны.
Дмитрий согласно кивнул, но сразу же поправился:
– Половину. – И пояснил: – Все одно тебе покупать придется изрядно, так я лучше весь потребный тебе товар повелю из казны выдать.
– Серебро, – прошипел я сквозь зубы. – И не засаливай ус на чужой кус!
Странно, но это нежелание вернуть мои собственные деньги взбесило меня куда больше, чем перспектива ехать послом в Персию. Хотя да, тогда он меня просто убил такими перспективами, а покойники – народ невозмутимый, теперь же я ожил, и… берегись, государь.
Но Дмитрий не понял, принявшись убеждать меня в том, что мне же в случае согласия еще и прибыток, поскольку на сборы надо куда больше двадцати тысяч – один только порох с пушками невесть во сколько обойдутся.
– Серебро, – упрямо повторил я. – Часть заказов я, так и быть, размещу у тебя в Москве, но половину, не меньше, придется тут – пошив и прочее, а расплачиваться с костромскими мастеровыми обещаниями заплатить завтра я не собираюсь.
– Да нет его уже у меня, – буркнул он смущенно.
– Из казны выдай, – подсказал я, возмутившись: – А то лихо у тебя получается: свое добро в горсточку собирай, а чужое добро сей, рассевай!
Дмитрий невесело усмехнулся.