Читать книгу “Витязь на распутье” онлайн


В остальном рабочая обстановка – два стола, поставленные буквой «Т», вдоль одного по обе стороны широкие лавки для посетителей. На половине стены, примыкающей к входной двери, в спешном порядке оборудовали шкаф для одежды – не ездить же мне всякий раз в терем, чтобы переодеться, плюс стеллаж с обилием полочек. Словом, создал очередную копию своих прежних кабинетов – что в тереме в Кремле, что в Костроме.
Кстати, точно такой же, только без иконостаса, по моему распоряжению соорудили и по соседству, где расположился Короб со своим помощником по продовольственной линии – пора разгрузить бедного Багульника.
Усевшись, мы с Кузьмой приступили к детальному обсуждению. Точнее, вначале я выдал свое видение главной задачи Освященного собора. Обойдясь без «изобретения велосипеда», я, ориентируясь на Госдуму России, сформулировал кратко: работа по законодательству, которое сейчас ни к черту. А уже после внедрения в жизнь новых указов всякие местные проблемы должны рассосаться сами собой. Ну и закинул удочку насчет дальнейших перспектив. Мол, надо будет, используя поддержку государя, со временем сместить всю полноту власти от боярской Думы к тому же собору, посему надлежит его во всем поддерживать, особенно на первых порах.
Кузьма Минин, надо отдать ему должное, оказался достойным однофамильцем своего именитого тезки – врубался в мои пояснения на раз. Хотя вопросов задавал уйму, но тоже по делу. И самый главный из них касался бояр. Мол, неужто они допустят такое умаление их прав? Не получится, что, едва голос собора услышат на Руси, длиннобородые тут же прикроют их лавочку?
– Если государь будет против – не посмеют, – уверенно произнес я. – А он, как я уже сказал, нуждается, чтобы вы проводили его волю.
– А как мы проведаем, в чем его воля? – усомнился нижегородец. – Умишком уж больно слабы, а в государевых делах мыслить за всю Русь – тут такой размах душе потребен, что о-го-го.
– Коль потребуется, то и подсказать недолго. Но сдается мне, Кузьма Минич, что ты и без подсказки обойдешься. Нечего тут напраслину на себя возводить, – попрекнул я его. – Есть у тебя ум, да и других тоже имеется – чай, не юродивых народ избирал.
– Есть-то он есть, токмо для размаху ишшо и крылья потребны, – вздохнул он. – Они, конечно, тоже у кажного имеются, токмо сложены. Иной и рад бы их расправить, да взмахнуть во всю ширь, ан призадумается да и поостережется – боязно. Чай, перья и пообрезать могут, да по живому, вместе с мясом – и как тут ему быть? Да добро бы чужие людишки ножи в руки возьмут, к примеру, те же бояре, ан и свои, из тех же избранных, тоже могут.
– Как это? – оторопел я.
– А вот так, как на Руси водится, – пожал плечами он. – Кто не поймет, кто из зависти, а кто из спеси – сам, поди, видал, скока их тут у нас ходит, нос задрамши.
И вновь напряженный взгляд, устремленный на меня, – что отвечу. Но я не подвел ожиданий, заверив, что на первых порах председательствовать на соборе поручено мне, так что лишь бы расправили крылья, а уж я сумею пресечь козни тех, кто попытается их обрезать.
Потом, правда, будут выборы, и неизвестно, кого изберут, но ведь к этому времени они и сами должны меж собой разобраться – кто чего заслуживает. Вот всем этим и посоветовал заняться на первых порах, то есть сбивать подле себя людей, чтоб при обсуждении любого вопроса все действовали заодно. Тогда и те, кто поначалу будет тыкаться, как слепые кутята, не зная, к какому берегу приткнуться, увидев столь крепкое ядро, непременно примкнут к ним. Отсюда и большинство, которое при необходимости сможет повернуть любое голосование так, как нужно.
Заодно, чтоб Минич поднабрал побольше баллов и авторитета, я порекомендовал ему разъяснять всем прочим якобы свое видение задач собора – не делить лужки спорные меж деревеньками, но мыслить обо всей Руси, да еще подкидывать депутатам новые идеи. Например, о создании комиссий, которые будут детально работать только в одном направлении – по армии, по налогам, по торговле и прочее. Разумеется, никого в них назначать нельзя – исключительно на добровольной основе, кому какое дело больше глянется.
– Не иначе как ты меня мыслишь наверх подсадить, – догадался Кузьма.
– Мыслю, – не стал я отнекиваться.
– А не боишься вот так с незнакомым тебе человеком? Вдруг да я на чужую сторону переметнусь, к твоим супротивникам?
– Не боюсь, – усмехнулся я, пояснив: – Мне главное, чтоб ты о Руси думал, за нее душой болел. А у меня самого тоже думки лишь о ней, матушке, – чтоб и дальше цвела да хорошела.
– Ишь ты, – крутнул головой нижегородец и недоверчиво крякнул. – Послухать – ажно слеза наворачивается. Иноземец, а таковское сказываешь.
– Мне здесь жить и здесь умирать, – твердо произнес я. – Да и тебе тоже отсюда никуда, Кузьма Минич, как и мне. Вот и получается, что интерес у нас один. И не суть важно – русский или нет. Тут иное главнее – к чему душа у человека стремится. Если к тому, чтоб под себя подгрести, – одно. А вот тот, кто обо всей стране радеет, хотя при этом и о себе не забывает, – иное. И ты сам таких высматривай, а коль углядишь, приближай да в обиду не давай, заступайся. Глядишь, и он у тебя под боком осмелеет да крылья распахнет. А стаей и ласточки могут орла заклевать.
– Так ведь тогда лучшей тебя во всем нашем соборе не сыскать, – заметил он мне.
– Нельзя, – развел руками я. – Получится, что я тогда к Москве прикован буду, а на меня государь столько других дел навалил, что только держись. Не знаю, как со всеми управиться.
– Ты управишься, – уверенно произнес он, особо выделив первое слово.
– С выездом они, Кузьма Минич, вот в чем беда, – пояснил я. – Притом выезд надолго.
– Это хужее, – согласился он. – Да и молод ты, тоже не дело. – И нижегородец пригорюнился, а пока он размышлял, я все ж таки не утерпел, спросив:
– А что, Кузьма Захарьич Минин-Сухорук, часом, не родич тебе будет? Помнится, кто-то мне о нем упоминал что-то хорошее.
– Дальний, – лениво отмахнулся он, по-прежнему погруженный в раздумья. – Тож говядарь, яко и я, токмо живет подале, ажно близ Печерского монастыря. – И он в свою очередь полюбопытствовал, что правда, а что нет в тех былинах, которые ходят обо мне в народе.
Полностью скидывать себя с постамента, на который возвела меня народная молва, я не стал, уклончиво заметив, что вранья в рассказах его знакомого Миколы предостаточно, особенно что касается моих клятв по изничтожению ляхов и изгнанию из Москвы всех латинян без разбора. Этого никогда не говорил и никогда не скажу, ибо человек может быть и латинской веры, но добрый и честный, а бывает, что…
К тому же в Европе нам всем не грех многому научиться. Книги печатают лучше они, стекло лучше у них, бумага – тоже, монеты… Я вынул из стола чешуйку-новгородку и следом бросил голландский гульден.
– Его и по столу покатать можно, и в руке подержать – одно удовольствие, а у нас? Про кораблестроение, мануфактуры и прочее вовсе молчу – нет их, а они тоже нужны. Так что нам до них кое в чем тянуться и тянуться.
– Вовсе мы убогие получаемся, – заметил он, поморщившись.
– Такого не говорил, – возразил я, – да и никогда не скажу. Просто тому, чему Европе у нас было бы неплохо поучиться, она никогда не освоит, вот и все. Сам подумай: либо есть у человека совесть, либо ее нет. А уж коли он ее лишен – откуда возьмет и где выучится жить по ней? Да и во всем остальном из числа духовного точно так же.
Словом, обнадежил.
Надо сказать, что Кузьма Минич мои советы воспринял весьма серьезно и незамедлительно приступил к их реализации. Во всяком случае, на следующий день, и в другие тоже, сколько бы я ни поглядывал в его сторону, он постоянно был занят делом – что-то кому-то втолковывал, пояснял, увещевал, и так постоянно. Сколачивал коалицию.
Как посоветовали…

Глава 31
По русскому обычаю, или Спикер – раз, спикер – два…

Открытие первого заседания затягивалось – Дмитрий почему-то задерживался, так что у народа хватало времени, чтобы побузить, отвоевывая себе местечко поближе к помосту, в одном углу которого торчала небольшая сколоченная трибуна, аккуратно обитая красным бархатом, а в другом углу – царское кресло. Посередине же располагался стол с одной широкой лавкой, за которой, по моим прикидкам, должны были уместиться семеро.
В зале лавок хватало на всех присутствующих, но, несмотря на это, и тут некоторые сразу принялись качать свои права, в том числе и кое-кто из моих вчерашних знакомых.
– Не по чину ты тут расселся, старик, – услышал я голос Данилы Вонифатьевича, который пытался согнать кого-то из сидящих.
– Равны все, – попытался возразить тот.
– А мы равнее прочих, – пришел ему на подмогу Митрофан Евсеич.
Меня они не видели – я только вошел, а входная дверь была на уровне полупустых задних скамеек, на которые никто не претендовал.
– Дык я подвинусь, – попытался пойти навстречу наглецам неизвестный старик, но возмутившийся Данила Вонифатьич наотрез отказался от такой уступки:
– И будешь тут мне всю дорогу смердеть. Эвон яко от тебя овчиной разит.
– Да и твоя шуба, сдается мне, при жизни не лисьим хвостом виляла да не по-волчьи выла, – пришел на выручку крестьянину кто-то из соседнего ряда сзади.
– Тебе слова не давали, деревенщина, так что умолчь, – грозно заявил Вонифатьич, а Митрофан Евсеич добавил:
– Как смерд ни умывается, а все грязью заваляется.
– Во-во, – одобрил Данила. – Мужик-деревня, голова тетерья, ноги утячьи, зоб курячий, палкой подпоясался, мешком упирается. – И он захохотал во все горло.
– А еще сказывают, что мужика семь лет в аду в котле проваривать надобно, чтоб мясо от костей отделилось, – добавил Митрофан Евсеич.
– Э-э нет, мы и там вам услужать радые, – вновь раздалось из соседнего ряда. – Енто вам всем в котле кипеть, а нам дровишки подкидывать.
«Ну точно, Охрим Устюгов», – признал я наконец голос и поспешил самолично навести порядок, поскольку дело явно припахивало дракой.
– Ну ты, лапотник, вылазь-ка сюда! – уже слышался крик Митрофана.
– А не вылезешь, дак мы сами за тобой слазим, а уж тогда пеняй на себя. – Это Вонифатьич.
– Как лапотника не станет, так и бархатник не встанет, – послышался насмешливый ответ Устюгова, который, подбоченясь, уже привстал со своего места, и я стал опасаться, что могу не поспеть к началу кулачных разборок.
Так и есть, опоздал. Говорил же государю, что стрельцы, которыми пришлось по настоянию Дмитрия заменить моих гвардейцев, непривычны к таким заседаниям, да он заладил одно – твои слишком молоды. И что сейчас эти «старики» – стоят у стен как ни в чем не бывало и откровенно любуются вспыхнувшими раздорами. Да и сам я тоже хорош – надо было не слушать и выжидать, а поспешить пораньше. Зато теперь пожалуйста – открытие первого заседания Освященного собора ознаменовалось пошлой дракой.
Утешало одно – зато по-русски. Как там – если драки не было, значит, свадьба не удалась? Жаль, но пока ликвидировать этот славный добрый старинный обычай у меня не получается.
Порядок удалось навести довольно-таки быстро – стрельцы, завидев меня, спохватились и кинулись разнимать. Орудовали мы дружно, всемером, поэтому угомонили буянов быстро.
– Согласно указу государя о подобающем вежестве, кое приличествует собравшимся тут, – громко объявил я, – этих двоих надлежит троекратно погрузить в сугроб для остужения горячего нрава. – И по моему сигналу Устюгова потащили кунать.
– Вот енто дело, – одобрил Евсеич, осторожно трогая свою припухшую скулу. – Чай, не нам одним.