Читать книгу “Меридон, или Сны о другой жизни” онлайн

Филиппа Грегори
Меридон, или Сны о другой жизни

Меридон, или Сны о другой жизни
Меридон, или Сны о другой жизни

Эта земля Вайдекра ранее принадлежала Тайкам и людям, жившим на ней, но была силой отнята у них Ле Сэями в 1067 году и в течение семисот лет переходила по наследству от отца к сыну. Мужская линия пресеклась, и в 1776 году дом был уничтожен пожаром. Тогда порядок наследования был изменен так, чтобы поместьем владела дочь сквайра вместе со своим двоюродным братом. После их смерти наследников не осталось, род прервался, и их имя было забыто. И теперь в Экре помнят только ту женщину, избранное дитя, которая заставляла землю плодоносить.
Глава 1

— Это не моя жизнь, — сказала я себе, даже не успев открыть глаза.
Это был мой утренний ритуал, который должен был защитить меня от грязи и зловония, драк и шума наступавшего дня. И сохранить для меня тот замечательный зеленый сад, который мне снился и названия которого я не знала. Я звала его Вайд.
— Это не моя жизнь, — повторила я, глядя заспанными глазами в тусклый сумрак раннего утра сквозь тусклое же окно.
Потом я перевела взгляд на мокрый, вечно протекающий потолок фургона, в котором мы жили. После этого я взглянула на соседнюю койку, чтобы проверить, проснулась ли уже Данди.
Данди, моей сестре-двойняшке, тоже было пятнадцать лет, и она выглядела такой же грязной, как я сама. Моя любимая сестра была лентяйкой, лгуньей и воровкой.
Ее глаза, темные как ежевика, блеснули в сумраке фургона.
— Это не моя жизнь, — прошептала я, прощаясь с миром, который исчезал при моем пробуждении, соприкасаясь с действительностью. И обернулась к Данди: — Встаем?
— Ты видела его во сне, Сара? — тихо обратилась ко мне Данди, называя меня тайным, магическим именем, которое пришло ко мне из снов.
— Да.
Я отвернулась к грязной стене и постаралась забыть Вайд, забыть мое имя Сара, которым никто не называл меня здесь. Все смеялись надо мной и звали меня только Меридон.
— Что тебе снилось? — продолжала расспрашивать Данди.
Она не была жестока, она была только любопытна.
— Мне приснилось, будто мой отец, высокий светловолосый человек, поднял меня и посадил в седло впереди себя. И я скакала на большой лошади, сначала по аллее, ведущей от дома, потом мимо полей. Дорога стала уходить все выше, и, когда мы достигли вершины холма, отец остановил лошадь и мы обернулись. Тут я увидела дом, чудесный квадратный дом из желтого камня. Сверху он казался маленьким, будто игрушечным.
— Рассказывай дальше, — попросила Данди.
— Заткнитесь вы там, — раздался хриплый голос из глубины фургона. — Еще ночь.
— Уже нет, — немедленно ввязалась я в спор.
Лохматая черная голова моего отца приподнялась с койки, и его опухшие глаза хмуро уставились на меня.
— Я сейчас выпорю тебя, — пригрозил он, не тратя лишних слов. — Спите немедленно.
Я промолчала. Данди выждала несколько минут и прошептала так тихо, чтобы отец, чья голова уже нырнула в ворох грязных одеял, не услышал нас:
— А что потом?
— Мы поскакали домой. — Я сощурила глаза, пытаясь воскресить в памяти образ лошади, скачущей под тенистой аркой высоченных буков и несущей на своей спине двух всадников. — Потом отец позволил мне править самой.
Данди кивнула, но она не была покорена этим образом. Лошади были частью нашей жизни с тех пор, как нас отняли от груди. Я же не находила слов, чтобы передать восторг, какой охватил меня во сне.
— Он учил меня скакать верхом, — тихо произнесла я, и мое горло сжалось. — Он любил меня. Да-да, я слышала это по его голосу. Это был мой отец, но он действительно любил меня, — жалобно продолжала я.
— Дальше, — нетерпеливо попросила Данди.
— Я проснулась, — ответила я. — И все.
— А ты не видела дом, твои платья и еду? — разочарованно протянула она.
— Нет, — подумав, ответила я. — В этот раз нет.
— О, — сказала Данди и притихла. — Как бы я хотела видеть такие же сны!
Угрожающий кашель раздался с нижней койки, и мы заговорили еще тише.
— Ты увидишь этот дом в действительности, — пообещала я. — Это же реальное место, оно в самом деле где-то есть. Мы обе туда когда-нибудь попадем.
— Вайд, — повторила она. — Смешное название.
— Это не полное название, — объяснила я. — Там есть еще какой-то слог, я не могу расслышать какой. Но где-то такое место в самом деле существует. И моя жизнь будет проходить там.
Я улеглась на спину и уставилась на грязный потолок, стараясь забыть о хриплом голосе отца, о запахе застоявшейся мочи и о кислой духоте небольшого фургона с закрытыми окнами, в котором спали четверо человек.
— Во всяком случае, я должна там побывать, — повторила я себе.
У меня были три маленькие радости, делавшие сносной жизнь беззащитного цыганского ребенка с отцом, который ничуть не заботился о своем потомстве, и с мачехой, которая заботилась о нем еще меньше. Первой из них была Данди, моя двойняшка, с которой мы были тем не менее ничуть не похожи. Второй — лошади, которых мы дрессировали и затем продавали. И третьей — сны о Вайде.
Если бы не Данди, мне кажется, я бы уже давно сбежала отсюда. И к нынешнему жаркому лету 1805 года, когда мне исполнилось пятнадцать, меня бы уже давно здесь не было.
К лету, когда я впервые восстала против отца.
В тот день мы должны были дрессировать пони для езды под дамским седлом. Я считала, что лошадь еще не готова к этому, а отец настаивал на своем. Всякий увидел бы, что лошадь совсем еще не объезженная. Но отец поставил ее на корду два или три раза, она пошла хорошо, и он велел мне начать ее объезжать. Данди он не мог приказать это. Она просто улыбнулась бы одной из своих дразнящих медленных улыбок и сбежала бы на целый день, засунув мимоходом в карман корку черствого хлеба и кусок заплесневелого сыра. Но домой она вернулась бы с тушкой украденного цыпленка, и это спасло бы ее от битья.
Поэтому мне было приказано скакать на этом пони, слишком молодом для дрессировки и слишком пугливом для седла.
— Он совсем не готов, — попробовала я настоять на своем.
— Готов, — отрезал отец. — Садись.
Я внимательно посмотрела на отца. Вчера он страшно напился, и его сегодняшняя бледность и красные веки свидетельствовали о том, что у него нет никакой охоты стоять под полуденным солнцем с игривым пони на поводу.
— Давай я потренирую его, — предложила я.
— Ты будешь скакать на нем, — оборвал он меня. — И не учи меня, сучка.
— К чему такая спешка? — поинтересовалась я, на всякий случай отступая от него подальше.
— У меня есть для него покупатель, — последовал ответ. — Один фермер хочет купить его для своей дочери. Но он должен быть готов к следующей неделе.
— Ну так я и приготовлю его к следующей неделе, — опять предложила я, — а сегодня повожу его на корде.
Отец искоса взглянул на меня и позвал: «Займа!» При этом крике из фургона выскочила моя мачеха и выжидающе остановилась.
— Иди подержи ее! — сказал он мне, кивнув на лошадь. — Я хочу воды.
И он пошел к телеге. Я как дура стояла и ждала, пока он пройдет мимо меня. Но, едва поравнявшись со мной, он резко бросился на меня и заломил мне руку за спину с такой силой, что я даже услышала, как затрещала кость.
— Немедленно садись на пони, — прошипел он мне в ухо, — или я так выпорю тебя, что ты не сможешь сидеть ни на нем, ни на чем другом целую неделю.
Я попробовала вырваться, но безрезультатно. Моя мачеха стояла, ковыряя в зубах и наблюдая эту сцену. Она никогда не вступалась за меня, беспокоясь только о себе, чтобы мои крики не разбудили ее собственного ребенка.
— Ладно, сяду. — Я посмотрела на отца взглядом таким же каменным, как и у него. — Но он тут же сбросит меня. Я опять сяду, и он опять сбросит. Мы так ничего не добьемся. Если б у тебя в голове было столько мозгов, сколько в желудке пива, ты бы понял это.
Прежде я никогда не разговаривала с ним так. От страха у меня даже заболел живот. Отец не сводил с меня глаз.
— Садись на лошадь, — повторил он.
Ничего не изменилось.
Он подвел ко мне пони, я выждала мгновение и прыгнула в седло. Едва почувствовав мою тяжесть, бедная лошадка взбрыкнула, как коза, и замерла, дрожа. Затем, будто поняв, что ее свободе пришел конец, она встала на дыбы, вырвав поводья из рук отца. Этот дурак, конечно, выпустил их, и теперь пони была предоставлена полная свобода. Я скрючилась на его спине, вцепившись в гриву мертвой хваткой, а он принялся скакать, то наклоняя голову вниз и вскидывая задние ноги, то становясь на дыбы и колотя воздух передними копытами, в попытках избавиться от меня. Мне ничего не оставалось, кроме как держаться за гриву пони и надеяться, что отец сумеет схватить поводья и придержать его, пока я не слезу. Я видела, что отец уже приближается к этому норовистому животному, но тут пони резко отпрыгнул в сторону, я не удержалась и тяжело рухнула на землю.
Лежа на боку, я инстинктивно пригнула голову и увидела, как в дюйме от меня просвистело тяжелое копыто, потом испуганный пони унесся на другой конец поля. Отец бросился за ним, даже не посмотрев в мою сторону. Мачеха по-прежнему занималась своими зубами, безучастно глядя на меня. Когда я по ночам плакала, оттого что никто на свете не любит меня, это не были страхи нервного ребенка. Это была горькая правда.
Я с трудом поднялась на ноги. Отец вел на поводу лошадь, нещадно стегая ее кнутом по морде. Хотя она жалобно ржала, во мне не проснулось сочувствия. Оно вообще было мне незнакомо.
— Садись на пони, — велел мне отец. А так как я медлила, он, угрожающе сжимая кнут, добавил: — Еще одно слово, и я изобью тебя до потери сознания.
Я смерила его ненавидящим взглядом и, чувствуя за собой новую, незнакомую прежде силу, сказала:
— Кто же тогда будет скакать на ней? Ты, что ли? Или, может, твоя Займа, которая даже на осла без скамейки залезть не может?
Сказав это, я повернулась на каблуках и отошла от отца, нагло раскачивая бедрами, как это делала при мне мачеха. Думаю, что, учитывая мою худобу и рваную юбку, едва прикрывавшую голени, зрелище это нельзя было назвать соблазнительным. Но мой отец справедливо увидел в нем открытое неповиновение и с гневным криком схватил меня за плечо.
— Ты сделаешь так, как я велю, или я выгоню тебя вон. — В нем клокотала ярость. — Сделаешь, или я изобью тебя, едва лошадь будет продана. Спустить с тебя шкуру я могу в любой день.
Я потрясла головой, чтобы убрать волосы с глаз и немножко прийти в себя. Конечно, мне еще недоставало храбрости, чтобы сопротивляться жестокости отца. Мои плечи поникли, и решимость оставила меня. Я знала, что, если сейчас уступлю, отец будет припоминать мне это всякий раз, когда напьется.
— Ладно, — угрюмо отозвалась я. — Ладно. Я поскачу на ней.
Вместе мы загнали пони в угол, я уселась в седло. Отец на этот раз крепче держал поводья, и я оставалась в седле чуть дольше. Но снова и снова он сбрасывал меня, и к тому времени, когда Данди вернулась домой, пряча за спиной украденного из чьих-то силков кролика, я лежала в своей подвесной койке вся в синяках и голова моя раскалывалась от боли.
— Спускайся, — предложила она, протягивая мне на второй ярус тарелку с кроличьим рагу. — Они с Займой напились и успокоились. Спускайся, и мы пойдем на реку купаться.
— Нет, — угрюмо отозвалась я. — Я буду спать. А его я просто ненавижу. И хочу, чтобы он умер. И эта идиотка Займа тоже.